Роман румына. Между двумя тайнами

Румынская литература изворотливо и порубежно пригрела барокко и латынь – и «Вертопрахи Старого двора» Матея Караджале – пример подобной алхимии

Как-то, друзья, повелось, что румынскую литературу у нас помнят скрипкой, умирающим вальсом и осенью, тремя основополагающими элементами бухарестского стиля. Более того: великий поэт Джордже Баковия только об этом и сочинял пронзительные стихи. В качестве зримой декорации я бы предложил Город-на-Горхоне из видеоигры «Мор (Утопия)», по крайней мере окраину этого странного места. Тудор Аргези, другой классик румынской поэзии, писал о том, как «полночь, раздувая звёздный флаг, разбойные деянья прикрывала». Жизнь – «рисунок на ширме», тайное свидание, а потому разумно, что литература Балкан, и румынская в том числе, пригрела барокко и латынь так изворотливо и порубежно, как мало где.

«Вертопрахи Старого двора» (Craii de Cuertea Veche) Матея Караджале – ещё один достославный пример подобной алхимии. Изданный в 1929 году, сейчас этот роман считается на родине чем-то вроде классики модернизма, авангарда и всего крикливого, во многом переходным для румынской литературы текстом. Помимо прочего, это «их ответ» Гюисмансу – спелый декаданс, груши и вороны с кладбищенского холма. Как достойный и несколько запоздавший к пиру шедевр, «Вертопрахи» ощущается между времён, пустынным и не то чтобы обязательным восклицанием. Но блестящая проза, как известно, зачастую идёт вопреки поводу, и Караджале доказывает это с блеском. Роман антисюжетный, пьяненький, торопливый – прозрачный в своей неясности.

Итак, есть три друга, Пашадиа, Пантази и Пиргу, бравые goodfellas, что живут в Бухаресте и страдают дуростями. Ничем толком не занимаются, прожигая денежки и мыслишки в ресторанчиках. Интерпретаторы – вот наиболее подходящее им существительное. Грезят о том, как воскресает «галантный век» (на самом деле галантностью вокруг и не пахнет, мир в предчувствии, крадущийся тигр, затаившийся дракон), развлекают друг друга гипотезами и небылицами. Уйма пейзажей, вокруг которых всё это сверхчувствие и крутится-вертится, погоняет осклизлыми черепами. Перед каждой главкой по стройному французскому эпиграфу – и один из них, авторства Лафонтена, выражает суть романа исчерпывающе: «…sage citoyen de ce vaste univers».

Роман Караджале – лебединая песнь австро-венгерского сецессиона, отзвук краха и эхо трагедии (Первая мировая случилась, Вторая зреет, Румыния объединяется). Местный декаданс сплетён из виноградной лозы, обшарпанных стен, всегдашнего вальса (куда без него!) и турецких сладостей (цуйка не в счёт), словом, это бравурная, несколько обречённая, как всякий широкий жест, импровизация, вальзеровская прогулка здесь и сейчас, без оглядки на страхи, «густой наваристый суп со сметаной и зеленым перцем». Что может быть более декадансным после декаданса, чем ещё один декаданс? Повсеместный в те годы процесс. Бруно Шульц пишет «Коричные лавки» (Sklepy cynamonowe), а Ладислав Клима уже завещал городу и миру «Чешский роман» (Český román).

Всем неуютно.

Как функционирует романное пространство? Мы видим архитектуру, слышим песнь о великом прошлом, которое и не повторить, и незачем повторять – реплика выйдет, прямо скажем, неутешительная, – однако Караджале сновидец, ему важна изнанка взгляда. Всё тут выложено камнями, и камнями ритуальными. Плоть языка, стихия забалтывания, блуждания из света в тень и обратно, – писатель не хочет рассказывать историю, не в истории его талант и предназначение. Караджале интуитивно нащупывает характеры, нащупывает их через речь монологическую и диалогическую, и творит мистерию. Пока трое друзей говорят – они живы и бесценны. Как только их рты закрываются, закрывается и весь остальной мир.

Это характерно не только для романа Караджале, но вообще для прозы с эстетической, если угодно, позицией: географию выбирайте любую. Что может противопоставить историческим катаклизмам, штилям, перегонам тучевого скота писатель, человек слова, буквенной выучки? Буквы и может. Это бастион, заслонка, намеренное самоотдаление. Гильермо Кабрера Инфанте, кубинский авангардист, не мог предложить сюжета, потому что всё его окружение было занято выковкой этих самых сюжетов. Поэтому, забыв о порядке действий, Инфанте соорудил ночь карнавала, всё ту же вальзеровскую прогулку, и благодаря ей состоялся во многом главный роман кубинского модерна (тоже запоздавшего, ну а как иначе) «Три грустных тигра» (Tres tristes tigres, 1967). Даже название своё текст берёт из скороговорки – ибо язык и только язык диктует правила авангардной игры.

Караджале понимает это и вкрадчиво работает с говорением, не отказывая своему шедевру в амбициях вполне традиционного (чуть ли не изустного) толка. Довольно рано в повествование заявляется роковая леди Рашелика, в которую все, разумеется, немного влюблены, и вот она, по разумению автора, «была как никогда ослепительна в своей пугающей гармонии». Авангард, в конце концов, про испуг новой, потайной гармонии, про красоту неочевидного, про относительность уродства. Сразу после этой фразы идёт – контрапунктом – чисто декадентский «образ тропического цветка, полного и яда, и мёда», что ещё краше срабатывает на понимание караджалевской фразы. Она плотоядна, многозвучна, как летний базар, и совершенно бесстыдно разбазаривает всевозможные сокровища.

Роман Караджале действительно образцовый – по той причине, что формирует понимание румынского модерна в отрыве от каких-либо других текстов. За шесть лет до него ещё один значимый авангардист, Урмуз, зачем-то застрелился прямо в центре Бухареста; девять лет спустя Макс Блехер, этот румынский Кафка (тоже недавно переведённый на русский), скончался от тяжёлой болезни (двадцать восемь лет!) в жудеце Нямц. И, конечно, за двадцать семь лет до таинственной гибели восходящей звезды румынской поэзии (тоже протестной, новой) Николае Лабиша, будто бы со страниц романа шагнувшего в прохладную бухарестскую ночь и в этой ночи попавшего под трамвай.

Это книга, которой суждено оставаться неиссякаемым источником авангардного чувства. Так у нас не меркнет звезда «Мелкого беса» (1905) Фёдора Сологуба, так не утихает и «Зависть» (1927) Юрия Олеши, роман о той же печальной интеллигенции, которой нигде и никогда не находится места.

Вернёмся к Лафонтену. «Мудрый гражданин этой огромной вселенной», говорится нам в преддверии очередной главы про покойников и их попойки, и Караджале, безусловно, подтрунивает над своими ребятами, над их глуповатой и неуютной дружбой (когда на самом деле ничего про конфидента не знаешь), но оставляет их с грёзами о «галантном веке», который для многих взаправду расцвёл, но едва ли многие до этого дожили. То, что такой важный артефакт румынской литературы (не очень активно у нас переводимой и распространяемой, что упущение) появился у нас сейчас, многое говорит о рифмах истории, и, естественно, навевает мысли о других тайных сокровищах недавнего времени – русская литература вновь откликается на эти лэутарские всхлипы (взять хотя бы «По ту сторону Тулы» (1931) Андрея Николева – текст вполне караджалевский, и, как и текст Караджале, невыносимо грустный).